positive_investments
Федотов Денис
На платформе с 24.07.25
Ваш надежный путеводитель в мире финансового благополучия!
Не ИИР.
Порой рынок начинает работать настолько необычно, что даже опытные участники называют происходящее безумием. Именно это сейчас происходит с нефтяными танкерами.
Подержанные супертанкеры внезапно стоят дороже новых. Судно возрастом около пяти лет может продаваться более чем за $150 млн, тогда как строительство нового обходится примерно в $135 млн.
Почему покупатели готовы переплачивать за старый корабль?
Потому что сегодня важнее не возраст судна, а возможность получить его прямо сейчас.
Ставки на перевозку нефти крупными VLCC между Ближним Востоком и Азией взлетели до экстремальных уровней — отдельные сделки доходили примерно до $1,2–1,27 млн в сутки. Один такой танкер способен перевозить около 2 млн баррелей нефти.
Получается парадоксальная ситуация: новый танкер дешевле, но ждать его несколько лет. Старый дороже, зато он уже может зарабатывать.
Именно здесь я вижу главный смысл происходящего.
Большая часть новых VLCC, заказанных в 2026 году, поступит фрахтователям только в 2028–2029 годах. А нефть нужно перевозить сегодня.
Дополнительным фактором стал Ормузский пролив. Часть судов готова идти через него несмотря на военные риски, поскольку стоимость такой перевозки настолько высока, что риск становится экономически оправданным.
Фактически сформировался отдельный рынок: есть нефть, есть опасный маршрут и есть судовладельцы, готовые брать на себя этот риск за огромную премию.
Отсюда и фантастическая доходность.
Например, средние ставки VLCC у Frontline в третьем квартале выросли примерно до $156,9 тыс. в сутки против $38,7 тыс. годом ранее.
Но здесь я бы не делал вывод, что танкеры теперь являются идеальной инвестицией.
Потому что рынок уже начинает капитализировать эту сверхприбыль в цене самих судов.
Если старый танкер подорожал примерно на $60 млн, продавец фактически забирает себе значительную часть будущего денежного потока покупателя.
Иными словами, высокая прибыльность перевозок сама толкает стоимость флота вверх — и постепенно съедает преимущество владельца нового судна.
Что будет дальше? Я ожидаю, что нынешняя аномалия не продлится вечно.
Когда геополитическая ситуация нормализуется, премия за риск прохождения опасных маршрутов начнёт исчезать. А в 2028–2029 годах на рынок выйдет большой объём новых танкеров. Тогда возраст судна, расход топлива, экологические требования и стоимость страховки снова станут гораздо важнее скорости поставки.
И первыми под давление, скорее всего, попадут именно 10–15-летние суда, которые сейчас продаются с огромной премией.
Для России ситуация тоже неоднозначная. С одной стороны, дорогой фрахт увеличивает стоимость перевозки российской нефти. С другой — если поставки через Ормуз восстановятся и глобальный дефицит нефти уменьшится, это способно оказать давление на мировые цены.
Поэтому нынешний танкерный бум — это не просто история про корабли.
Это наглядный пример того, как геополитический риск способен за считанные месяцы полностью изменить экономику целой отрасли.
И главный урок для инвестора здесь простой: когда актив внезапно становится сверхприбыльным, рынок очень быстро начинает брать эту будущую прибыль себе в цену.
А значит, самая высокая доходность далеко не всегда достаётся тому, кто приходит последним.
Есть налоговые споры, где компания действительно совершила реальную сделку, но выбрала контрагента, который оказался проблемным. И вот здесь раньше у бизнеса оставался своеобразный «аварийный выход» — налоговая реконструкция.
Смысл был понятен: если товар реально купили, работу реально выполнили, деньги действительно заплатили, то почему расходы должны исчезать только потому, что один из участников цепочки оказался технической компанией?
Но сейчас этот подход становится гораздо жестче.
После дела Вокфорс ситуация для бизнеса изменилась принципиально: одной демонстрации того, что сделка состоялась, уже недостаточно. Всё большее значение приобретает вопрос: кто именно в действительности выполнил работу или поставил товар и сколько это реально стоило?
И здесь возникает довольно неприятная ситуация.
Представьте: компания купила товар у контрагента за 10 млн рублей, продала его за 12 млн, а затем налоговая выяснила, что поставщик был частью технической цепочки. Если бизнес не сможет раскрыть реального исполнителя и подтвердить расходы, налоговая логика может привести к тому, что налог придется считать практически с полной суммы реализации.
Для бизнеса это уже не просто спор о документах. Это вопрос доказательства всей экономической реальности сделки.
При этом я бы не делал из дела Вокфорс вывод, что теперь любая техническая компания автоматически лишает бизнес права на расходы. Это было бы слишком широким толкованием.
Ключевой вопрос другой: участвовала ли сама компания в искусственной схеме и способна ли она показать, как на самом деле происходила операция?
Поэтому я считаю, что стратегия «разберёмся, когда придёт налоговая проверка» становится всё опаснее.
Контрагента нужно проверять до сделки, а не через три года. Должны сохраняться переписка, договоры, документы приемки, подтверждение поставок, сведения о ресурсах исполнителя и объяснение, почему был выбран именно этот партнер.
Причём низкая цена сама по себе — не преимущество. Для налоговой она вполне может стать дополнительным поводом задать вопросы.
Есть и ещё один важный момент: если проблема возникла у вашего контрагента, это ещё не означает, что вы автоматически становитесь участником его схемы. Добросовестному бизнесу важно последовательно доказывать собственную непричастность и реальность операций.
Налоговая реконструкция постепенно превращается из «спасательного круга» в инструмент, которым ещё нужно уметь правильно воспользоваться.
И я ожидаю, что в ближайшие годы ценность будет иметь не просто бухгалтерская документация, а полное цифровое досье на каждую существенную сделку: кто, что, когда, за сколько, какими ресурсами и с каким экономическим результатом.
Для бизнеса это означает простое правило: доказательства нужно собирать не тогда, когда пришла налоговая, а тогда, когда заключается сделка.
Есть изменения, которые покупатель замечает сразу. А есть те, которые сначала происходят где-то между поставщиком, таможней и декларацией — а уже потом приходят к нам в виде нового ценника.
Сейчас обсуждается именно такой сценарий.
ЕЭК подготовила проект изменений в правила контроля таможенной стоимости товаров в ЕАЭС. И потенциально он может сделать импорт дороже и сложнее для бизнеса.
Логика простая: если таможня обнаружит идентичный или однородный товар, который был ввезён с более высокой таможенной стоимостью, это может стать основанием усомниться в цене конкретной поставки и потребовать документы, объяснения, а затем и скорректировать стоимость.
Проблема, на мой взгляд, не столько в самом контроле, сколько в правилах сравнения.
Таможня может использовать собственные базы данных, но импортеру при этом не обязательно раскрывать все характеристики сделки, которая стала ориентиром. А ведь цена может отличаться совершенно законно: другая партия, скидка, поставщик, страна происхождения, курс валюты, маршрут, условия оплаты, стоимость логистики.
Получается парадокс: бизнес должен объяснить, почему его цена ниже, но при этом может не знать, с какой именно сделкой её сравнивают.
Именно здесь я вижу главный риск.
Особенно чувствительными изменения могут оказаться для компаний, которые работают с электроникой, оборудованием, сырьём, комплектующими и автомобилями. Там цены и логистика способны заметно меняться даже в рамках одного и того же товара.
А дальше включается обычная экономика.
Если таможенная стоимость увеличивается, растут связанные с ней платежи. Импортеру остаётся три варианта: сократить собственную маржу, поднять цену или искать способ изменить структуру поставок. И если рынок позволяет переложить дополнительные расходы на покупателя, конечный ценник пойдёт вверх.
Причём сильнее всего рискует малый и средний бизнес: у крупных компаний обычно больше ресурсов для юридической защиты, аналитики и поиска альтернативных каналов поставок.
⚠️ Но я бы пока не делал вывод, что импорт завтра массово подорожает. Это проект, и его ещё могут изменить.
На мой взгляд, ключевой вопрос здесь — прозрачность. Если цена сделки реально оплачена, стороны независимы, а документы подтверждают условия поставки, сама по себе более низкая цена ещё не должна автоматически превращать импортера в нарушителя.
Для бизнеса это история не только про таможню. Это ещё один фактор, который может повышать себестоимость импорта и в конечном итоге — инфляционное давление.
А инвесторам я бы советовал смотреть на компании с высокой зависимостью от импорта особенно внимательно. В условиях слабого спроса переложить дополнительные расходы на покупателя будет сложно. Значит, удар может прийти не только по ценам, но и по маржинальности и прибыли компаний.
И вот это уже гораздо интереснее для инвестора, чем просто очередное изменение таможенных правил.
Я посмотрел на новый бюджет России не как на набор триллионов, а как на сигнал для рынка. И картина получается интересная.
В 2026 году дефицит федерального бюджета ожидается на уровне рекордных 7,35 трлн ₽ — 3,2% ВВП. На 2027 год власти закладывают его сокращение до 5,44 трлн ₽ — 2,2% ВВП, а в 2028–2029 годах — примерно до 1,9% ВВП.
На бумаге это выглядит как начало бюджетной консолидации. Но есть нюанс: расходы в 2027 году практически не растут относительно оценки 2026-го — 48,74 трлн ₽ против 48,53 трлн ₽.
То есть дефицит уменьшается прежде всего потому, что государство рассчитывает получить больше доходов, а не потому, что резко сокращает расходы.
А структура расходов становится ещё показательнее.
На оборону в 2027 году планируется направить около 17,1 трлн ₽ — примерно 35% всех федеральных расходов. В 2028-м — 16,6 трлн, в 2029-м — 16,3 трлн. Всего за три года — более 50 трлн ₽.
При этом расходы на образование, здравоохранение, социальную политику и экономику растут значительно слабее или даже сокращаются относительно прежних проектировок.
И здесь я вижу главный долгосрочный вопрос.
Оборонные расходы действительно поддерживают промышленность, занятость, зарплаты и спрос. Но если деньги преимущественно остаются внутри военного контура, они не обязательно превращаются в рост производительности всей экономики.
А вот стоимость обслуживания долгов уже становится очень конкретной проблемой.
На проценты по госдолгу в 2027 году предусмотрено 4,57 трлн ₽ — почти 9% всех расходов бюджета. В 2028-м сумма должна вырасти до 5,29 трлн, в 2029-м — до 5,68 трлн ₽.
Сам госдолг к 2027 году может достигнуть почти 54 трлн ₽, или 21,7% ВВП. Да, по мировым меркам это всё ещё невысокий уровень. Но важен не только размер долга — важна цена, по которой государство его обслуживает.
И вот здесь бюджет напрямую встречается с ключевой ставкой.
Если расходы действительно удастся удержать около запланированного уровня, давление со стороны бюджета на инфляцию будет постепенно слабеть. Это создаёт пространство для снижения ставки.
Банк России в своём базовом сценарии сейчас допускает среднюю ключевую ставку 9–11% в 2027 году, после 14,5–14,6% в 2026-м. Но сам ЦБ подчёркивает зависимость траектории от инфляции и условий в экономике.
Поэтому для инвестора я бы смотрел сейчас не столько на красивые цифры бюджетного дефицита, сколько на фактическое исполнение бюджета.
Последние годы показали: между тем, что заложено в законе, и тем, сколько государство в итоге тратит, может быть заметная разница.
Если в 2027 году расходы действительно удержат под контролем, это будет хорошим сигналом для снижения инфляционного давления, ставки и доходностей облигаций.
Если же появятся дополнительные расходы и дефицит снова начнёт расширяться, сценарий быстрого снижения ставки окажется под вопросом.
Поэтому я вижу два сценария.
🟢 Консервативный: бюджетная консолидация проходит по плану → инфляционное давление уменьшается → ЦБ получает возможность снижать ставку → облигации и компании, чувствительные к стоимости денег, получают поддержку.
🔴 Риск-сценарий: расходы снова оказываются выше плана → растут заимствования и процентные расходы → бюджет сильнее конкурирует за деньги с частным сектором → ставка снижается медленнее.
Для меня главный вывод такой: бюджет-2027 — это не просто документ о государственных расходах. Это один из ключевых факторов, который будет определять стоимость денег в России.
А значит, он напрямую влияет на то, какую доходность вы сможете получить по вкладам и облигациям, сколько будут стоить кредиты и какой потенциал получат акции.
Когда цена золота, никеля или другого сырья резко растёт, инвестор обычно думает: компания заработает больше — значит, вырастет прибыль и дивиденды.
Но в этот раз между высокой мировой ценой и кошельком акционера может появиться ещё один посредник. И это государство.
Минфин предложил ввести для отдельных добывающих компаний налог на сверхдоход, который будет рассчитываться от прироста доходов из-за роста мировых цен на твёрдые полезные ископаемые относительно базового периода 2025 года. Ставка — 20% для золота и 30% для ряда других видов сырья. По оценке бюджета, поступления могут составлять около 200 млрд рублей в год в 2027–2029 годах.
На первый взгляд звучит логично: государство забирает часть неожиданной сырьевой ренты.
Но инвестору важнее другое: кто в итоге заплатит за этот налог?
Ответ очевиден — частично акционер.
Если у компании забрали часть денежного потока, у неё остаётся меньше ресурсов на дивиденды, инвестиции, погашение долга или обратный выкуп акций.
И здесь пока есть большая интрига. Методика расчёта налога окончательно не определена. Если считать базой прирост всей выручки, потенциальные платежи могут быть очень существенными: аналитики оценивали нагрузку Норникеля примерно в 70 млрд рублей, Полюса — около 33–40 млрд, а оценки по Русалу и ФосАгро сильно зависят от того, какие именно цены и виды сырья попадут в расчёт.
Но самое интересное — дивиденды. Новый налог должен давить на денежный поток компаний уже после того, как инвесторы привыкли рассчитывать потенциальную доходность исходя из старой налоговой модели. Особенно чувствительными могут оказаться компании с высокой долговой нагрузкой или уже ограниченными возможностями для выплат.
У Норникеля это особенно заметно: компания только начала возвращаться к дивидендным выплатам — за первое полугодие 2026 года совет директоров рекомендовал 1,85 рубля на акцию, хотя за 2025 год дивидендов не было.
Поэтому я бы сейчас не покупал сырьевую компанию только потому, что «металлы дорогие».
Нужно смотреть глубже: сколько этой дополнительной цены останется самой компании после налогов, капитальных затрат, процентов по долгу и дивидендных обязательств.
И есть ещё один важный момент.
Если налог окажется разовым, рынок способен довольно быстро переварить эту историю. Но если инвесторы увидят, что государство готово регулярно изымать часть сырьевой ренты, фундаментальная стоимость компаний действительно может снизиться сильнее.
В этом случае рынок начнёт закладывать в акции уже не только цену никеля, золота или алюминия, но и «налоговый дисконт».
А компаниям придётся искать новые способы возвращать капитал владельцам. Один из вариантов — байбэк вместо дивидендов: меньше прямых выплат сегодня, но потенциально больше поддержки цены акции и прибыли на одну оставшуюся акцию.
Мой вывод простой: высокая цена сырья больше не гарантирует высокую доходность акционеру.
В новой реальности инвестору нужно считать не то, сколько компания заработала на росте цен, а сколько из этого роста в итоге достанется именно вам.
