QuickWriter_c4d4

Вокруг гремит риторика времени,
запах известного мира и мебели,
там, где совесть поклоняется эстетике,
судят то, что совсем не сделали.
В центре большой страны, поверьте,
имперские удовольствия боятся смерти.

В милых речах тот военный приказ
переносит одержимость на время,
наставлены рога любовных гримас
мужикам атлетического сложения.
Они боялись смертельного бремени,
обречённые и одержимые временем.

Катионная любовь журчит, как ночной ручей.
Разрушитель городов и дневного порядка
показался слабым доводом в пользу смертей.
Яблоня не может измерить время упадка.
Можно вкусить яблоко, но не быть осужденным,
чтоб насладиться им, надо быть отрешённым.

Ожиданием смерти все удостоены
и живут ниже собачьего достатка.
Их падшие господа уже приговорены,
оживая внутри умирающего порядка.
Вне гражданского мира и белого света,
жестокие люди ожидают момента.

Их утверждения обоснованы и осуждены,
они смерть привлечь на себя уже смогли.
Они все, как в акведуках, обречены,
стали свидетелями той самой любви,
что вонзилась метеором времени,
мягкого и вечного для них стремления.

Справедливые, не осуждённые, верные,
они пачками расселились по свету,
вспыхнув спонтанно в своём времени,
на фоне освещающих смертей эстафету
и ненавидя время, пели до смерти без оглядок:
«Пусть любящий приводит их любовь в порядок!»

Когда бы был отец этих вещей,
не случилось бы им судьбу изменить.
Проснувшись однажды утром с правдой ничьей,
он лёг в постель, когда его уже могло и не быть.
На его глазах прочтение лет истекли,
он ощущал свой вес и границы земли.

Можно быть пассивным, постигая истину.
Яркие поверхности вещей в наших глазах,
и красивые девушки судьбой обиженные,
и матери, и отцы, и дети на их руках.
Он был по его решению женат на этой земле,
чтобы показать страсть в своей судьбе.

Есть веская причина огородить землю,
по-собачьи немая преданность глаз,
там смерть, любовь, бесчестие внемлют,
её произвольные моменты в последний раз.
Нет, он не был отцом своей судьбы,
сила решения вышла из глубины.

Чтобы узнать что-то, надо решить чего нет,
где болезнь, где ты на этой земле.
Его вызов был представлен судьбе.
Отцу снились говорящие дубы, смотрящие в след.
Вещи, катастрофы, грехи и стихи
утверждали возможность истины.

Чего ещё ждать от судьбы,
когда он закончил видеть их там,
их образы были беспомощны
и выглядели решительно не по годам.
Его сиротство зияло вместо правды,
как счастливая условность его свадьбы.

Он видел себя глазами изгнанника судьбы,
без отца, от которого зависала суть правды.
Замок и корона совсем испарились.
Фонтан погрузился в глухую тишину,
в какое царство случайно превратилось,
карабкаясь по сломанным лестницам во тьму.

Они заточены в безбрежных пространствах,
в неопределенных путаницей мытарствах.
Они должны были перед этим рыдать
и должны были отдать то, что украли.
Даже акробаты ликуют и не могут летать,
бывшие жёны песни тихо пели в печали.

Теперь они часть искусства в недоумении
и в ссоре с собственной жизнью во времени.
Порядок в космическом пространстве,
внешний покой тех далеких событий,
в замешательстве, но в тесном братстве,
уступает место режиму кровопролитий.

Субатомные заливы против жизни и созидания,
с холодным взглядом их вечного молчания.
Где короли, разогнавшие все смуты,
бородатые боги, которые пасли просторы,
купцы, влившие в их жизнь золотые горы?
Где великие события и исторические маршруты?

Лавры и язык в безмолвии увядали,
нимфы и оракулы от людей убежали.
Отдаются эхом в их жизни жара и холод.
Они — совесть собственного замешательства,
превращают вдову молчания в голод,
в плачущие сироты просторного обстоятельства.

Титул упрёка есть доказательство того,
что тишина предполагает их жизнь.
Они теряются и только убегают от него,
от автора, запутавшегося во лжи.

Они есть случай нерождённых обещаний,
их присутствие требует страданий.
Флора жизни направляет события гражданства,
сквозь все безмолвия и все пространства.

Преемственность ведет к стихосложению,
она помогает избегать клише,
что придает искусству двойное ускорение,
хранить увиденное в памяти, в душе.
Поэзия не баловство и даже не искусство,
это нашего языка, эволюционный маяк.
Овладев с детства языком, человек искусно
преследует цель генетики. Поэт есть маньяк!
В основном, человек не достигает полных знаний
и не научился нагружать свои фразы смыслом,
чтобы исцелять людей от всяческих страданий
и приносить им радость в чертах гуманизма.
В душу не зайдешь, пока не осознаешь строки,
никакая память не утешит в забвении плоть
и не сделает финал менее горьким,
пока не войдет по генам в кровь.
Наше общество, как безъязыкую семью,
везет без расписания поезд в никуда,
и только чтение поэзии дает стезю,
для прогресса умственного труда.
Стихи доступны огромной аудитории,
в финале читатель постигает откровение,
так как, стих полноценен в теории
и раскрывает деятельность разума и творения.
Поэзия использует ритм языка,
который сам по себе приводит к откровениям.
Во время чтения, поэт проникает в тебя
и когда закрываешь книгу, то с сожалением
не можешь чувствовать себя неистово.
В этом и заключается суть всей эволюции.
Ее цель, красота, дающая истину
и, объединяющая разум, и чувства во времени.
Красота может быть воплощена только в словах.
Человек не способный к адекватной речи,
прибегает к насильственным действиям в делах,
расширяя словарь кулаками и картечью.

Orpheus. Eurydike. Hermes.

То были душ причудливые копии,
как серебряные жилки у руды,
они во тьме вплетались в корни,
струясь ключом в людской крови.
Словно неподъёмные куски порфира,
исчезло красное во тьме другого мира.
Но были скалы и леса, мосты над бездной
и пруд огромный, серый, тусклый,
что возвышался подобно небу,
дождливому, повисшему в пространстве узком.
Между лугов, наполненных терпением,
виднелась полоска единственной тропы,
словно простыня перед отбеливанием,
по ней всё ближе приближался шум толпы.

Впереди шёл стройный человек рывками,
в накидке синей и с бездумным взглядом,
он поглощал дорогу крупными шагами,
не замедляя хода, чтоб только быть не рядом.
Его руки свисали из тяжёлых складок ткани,
и не припомнить, из какой же это лиры,
в которой тело срослось с обеими руками,
как вьющаяся роза с веточкой оливы.
В нём чувства раздвоились, так казалось,
покуда взор его, как пёс, вперёд стремился,
он оборачивался и возвращался, оставаясь
на дальнем повороте, а дух его за ним тащился.

Мерещилось ему, что за ним стремятся
шаги отставших, тех двух в изнеможении,
которые за ним должны были подняться
на этом последнем восхождении.
Потом опять не слышно звук иной,
лишь шорох накидки и поступь шагов.
Он убеждён был, что они за спиной,
и чётко слышал эхо своих слов.
Тот звук, не воплотившись, замирал,
но эти двое и вправду шли за ним,
он с лёгкостью страшащей ожидал
и не посмел бы оглянуться им.

Он видел тех двоих в молчании,
Бог этих странствий и посланий,
с посохом и зажатыми крылами,
и с дивой, доверенной ему в признании.
Она была возлюбленной его страданий,
настолько, что не из одной изящных лир
так не рождалось множество рыданий
и что из её плача родился целый мир.
Земля и лес, в котором снова появились
деревни, дороги и города,
вокруг сего творения вращались
поля, потоки, звери, их стада.
Как бы другого солнца и другой стихии
и целый молчаливый небосвод,
на нём рыдало небо со звёздами иными,
всё это плач был возлюбленной его.

Взяв бога за руку, она шагала с ним,
шаги их ограничивал саван, он был ей впрок,
она ступала мягко, безмятежно и
подобно девушке, чей смерти близок срок,
не думала она о человеке впереди,
что шёл к порогу жизни по своему пути.
Душа её блуждала, сокрытая в груди,
заполненная до краёв началом смерти,
как фрукт наполнен сладостью и тьмой,
она была своей огромной смертью,
столь новой, необычной и немой,
что она не принимала это вестью.

Девственность восстановив из-за симпатий,
она стала грустной, красивой недотрогой,
а тело столь отвыкло от мужских объятий,
что её смущали прикосновения бога.
Она уже давно была не белокурой феей,
чей образ воспевал в стихах поэт,
и не достоянием впереди идущего Орфея,
в той ароматной брачной ночи, как завет.
Эвридика была не златокудрая жена,
распущена, как растрёпанные косы,
по разным полюсам и звёздам роздана,
истрачена, как изобильные запасы.

Она успела в подземелье превратиться,
и когда внезапно Гермес её остановил,
страдальчески воскликнув: «Обернись!» —
она растерянно спросила: «Кто это был?».
Там вдалеке был некто с чертами расставаний,
стоял и видел, как на полосе тропы
между лугами бог странствий и посланий,
не молвив ничего, чтобы идти
вслед уходящей за фигурой дальней,
по той тропе обратно не спеша,
стеснённая нарядом погребальным,
она так мягко, терпеливо шла.

Свет поглотит весь свет,

останутся бездна и бесконечность,

не будет страшной смерть,

а наша жизнь — мгновение, скоротечность.

«Хомостадо» расселилось на глобусе

и пасётся на его зелёных пятнах,

согласно перелётов в аэробусе,

по городам на разных картах.

Человек воспроизводит только себя,

наслаждаясь процедурой продолжения рода.

Заполняя планету под названием Земля

и поглощая оболочку чистого кислорода.

Несколько миллиардов жизней

заполняют разума эфир,

которым управляет Всевышний,

иногда взирая на мир.

Все, кто истово молятся,

протирая колени и разбивая лоб,

думают, что их желания сбудутся,

когда их мольбу услышит Бог.

Но вера есть в одном направлении,

обратной связи нет и не будет!

Творец созерцает нас с презрением,

ожидая, что человек себя погубит.

Чем больше урожаев,

тем больше у людей ягодицы,

они не едят попугаев,

нет жира в разумной птице.

С утра и до ночи перманентно

съедается всё, что вкусно,

согласно веса своего эквивалентно,

от полноты становится грустно.

Исчезает грация у человека.

Быстрое ожирение молодёжи

стало болезнью нового века,

повсюду телеса напрягают кожу.

Жизнь людей сражена ожирением,

чревоугодием грешат на планете.

Природная пища станет спасением.

Продукты стали иглой для диеты.

Декалитры спиртного

заполняют пробел,

а если нет такого,

тебя ждёт беспредел.

Остаётся одно —

вера в Господа Бога!

Остальным суждено

доползти лишь до гроба.

Пронзительный крик кошмарнее ре-диеза

напомнил скрежет алмаза по стеклу.

Молнии рассекли небо, как порезы,

атмосферный ветер превратился в волну.

Земля лихорадочно задрожала,

обнажив свою кожу.

Языки огненного жала

стали на солнце похожими.

Профили Ангелов расселись на облаках,

их улыбка, как выключатель света,

пронеслась по небу на громовых катках,

включая повсюду тьму после рассвета.

В кромешной тьме, в обратном исчислении,

исчезло всё, что Бог создал.

Закрылась первая страница как последняя.

Момент Апокалипсиса настал.

В пустоту жизнь покидала тело.

Пронзительная боль сковала позвоночник.

Душа покинула нутро, душа взлетела.

Кровь прекратила подавать энергию в источник.

Последний вздох закрыл зрачок, одёрнув око.

Жизнь медленно покидала мозг.

В сознании произошёл момент жестокий.

Остаток жизни догорал, как воск.

Что касается неба и бездны вокруг,

где пространство не пересекает время всегда,

то это не объятый разумом круг,

только оттуда и можно смотреть к нам сюда.

Жизни нет нигде, это видно воочию,

если бы был какой-нибудь вздох,

его засекли бы в телескопы ночью,

но об этом может знать только Бог.

Мир не иссякнет, пока производит нас

и смещается в бесконечность, где нет тел.

Человечество поглощает сырьё, чей запас

исчезает пропорционально количеству дел.

Само пространство как повисший фон

на застывшем небе из множества солнц.

Никто не крикнет «убирайся вон»,

даже если настанет глобальный SOS.

Мы все в одной точке без координат,

вселенский ветер несёт нас вперёд,

к неизведанным светилам, что над

человеческим разумом, который живёт.

Шум времени протекает мимо,

неодушевлённость окружает нас.

Мы существуем незримо,

каждый миг как в последний раз.

Всё вокруг рождено воображением,

и мы всё время чего-то ждём.

Каждое следующее наше движенье —

чертёж, начертанный нашим умом.

Нам жизнь дана взаймы,

пришла с другого света,

чтобы понимали мы,

что рай — это наша планета.

Суть пространства — отделение души от борьбы.

Всё живое и мыслящее сжато в одной точке.

Мечта всех времён — шагать к вершине судьбы,

двигающиеся по оси времени в оболочке.

Вселенная несёт свою материю на край бездны,

в пустоту, определяющую вечность,

увлекая за собой в бесконечность все звёзды,

рассылая мысль, что есть человечность.

Стань таким, каким другие не были,

не выходи из дома, забаррикадируйся.

Останься наедине в заложниках у мебели,

ты спасёшься от космоса и вируса.

Не выходи из комнаты, запри окно,

замкнутое пространство — твоя субстанция.

Пусть зеркало видит твоё лицо,

представь, что за окном одна лишь фикция.

Твоё пространство ограниченно коридором,

не выходи, всё равно вернёшься вечером.

Тем более что здесь нет пробок и затора,

останься, и ты не будешь изувеченным.

Изолируй себя внутри урбанизации.

Дойди до туалета и обратно возвращайся.

Человечество стало жертвой цивилизации,

а за окном трудно найти своё счастье.

Пусть вечно цветут сады

на радость божественных глаз,

и покой немой пустоты

не поглощает нас.

Природа подскажет всем,

что нужно ей самой.

Рыбы не вымрут совсем,

возрождаясь икрой.

После нас хоть потоп.

Глобус есть тот ковчег,

где наваждение толп

доживает свой век.

Для каждого существует Храм.

Нам каждому сделают гроб.

Жизнь на теле оставит шрам.

И в каждом из нас есть Бог.

Невоздержание и злобы исступление,

и жажда плоти, чувственных утех,

присущи всем, и эти преступления,

иначе говоря — душевный грех.

От чего страшнее всего лишь на свете?

Время сурово, но проживём его и напишем о том,

что боимся холода и внезапной смерти,

ведь мы не можем себя отложить на потом.

Жизнь в бешеном течении

уходит в перспективу,

унося прошедшее время

и оставляя за собой картину.

Астрономы изучают очертания

тех мест, где нас не может быть там,

как результат сложения

бесконечных нулей к бесконечным годам.

Колокола, которые звонят. Бом! Бом!

Всем, кто молится.

Всех времён.

Перекреститься.

Шум жизни врывался под купол храма.

Я шёл отдавать себя и её,

и разум прощался с атеизмом упрямо,

совесть меняла сознание моё.

Я в седые годы крестился,

атеизмом измученный, маюсь.

В новой жизни пред Богом явился,

я создал себя заново — каюсь.

Мои мысли — они жестковаты,

и не каждому они по уму,

истину рожают не только в кровати.

Веру и правду защищают в бою.

Михаил Меклер

Окидывая взором пустую комнату,
озираются плафоны и треснувшее небо потолка.
Проснёшься в тишине и видишь темноту
пустой комнаты, в которой только вешалка одна.

Недвижим и отравлен матовым сиянием,
напиться лень и погубить себя,
тревога требухи и падение воды из крана,
сливаются суета и чья-то элегия.

Не заточение, но нега, не иначе,
зрачок для времени - любовь и забава,
тревога и регистр бубнит и плачет,
жизнь выскабливает людей державы.

Потухшая музыка - повседневности,
наследственная пустота, как символ чая,
переполнена раковина ненависти,
трудно без сыновей, одни разочарованья.

Он слёг на поле боя, чтоб воскреснуть,
бессмыслен, бесприютен и беспечен,
не случилось никакого чуда воскрешений,
человек внезапно смертен и не вечен.